Произведение: ?Князь Серебряный. Повесть времени Иоанна Грозног…
Автор: Аполлон Григорьев
Журнал: Время
Номер журнала: 12
Дата публикации: 2-01 года
Оригинал





;9;ь Серебряный, повѣсть временъ Іоанна Грознаго, соч. графа Алексѣя Толстого. (Русскій Вѣстникъ, 1862 г. августъ, сентябрь, октябрь.) Возможно ли для насъ возсозданіе нашего стараго быта? Вотъ первый вопросъ, который постоянно представляется при появленіи каждаго новаго произведенія, будетъ ли это романъ, драма, поэма, имѣющая эту задачу. Первое чувство, съ которымъ всѣ мы, мыcлящіе читатели или критики, приступаемъ къ подобнаго рода явленію, есть безъ всякаго сомнѣнія — недовѣріе. На это недовѣріе есть нѣсколько причинъ и причинъ очень важныхъ, заключающихся какъ вообще въ нашихъ умственныхъ и нравственныхъ требованіяхъ, такъ и въ частныхъ, историческихъ или даже чисто случайныхъ обстоятельствахъ. Съ другой стороны, — нѣтъ никакого сомнѣнія, объ этомъ свидѣтельствуютъ факты, что всякое подобнаго рода произведеніе возбуждаетъ при появленіи своемъ и большой интересъ и значительныя ожиданія: какъ будто все ждемъ мы, что вотъ–вотъ кто–нибудь разрѣшитъ намъ мудреную загадку, разсѣчетъ намъ запутанный узелъ нашихъ отношеній къ нашему старому быту... Ожиданія большею частію до сихъ поръ не оправдывались: интересъ, сначала сильно возбужденный съ изумляющею быстротою слабѣлъ... Вотъ напримѣръ, новый и добросовѣстный трудъ человѣка съ несомнѣннымъ талантомъ, приступавшаго къ дѣлу съ любовію и съ умомъ, изучившаго избранную имъ эпоху, подложившаго даже душевную мысль подъ свои изученія... На него, на этотъ прекрасный трудъ, многіе, можно сказать большинство даже, бросились съ жадностью, но и его, увы! ждетъ въ скоромъ времени неминуемое забвеніе, постигаетъ общая участь. Не многое всплыло доселѣ и осталось изъ нашихъ попытокъ возсоздать старый бытъ: пушкинскіе «Борисъ» да «Русалка», лермонтовскій «Калашниковъ» частями — остались капиталами, — блестящія попытки Вельтмана въ изображеніи старины почти мифической, частями же романы Лажечникова. Остальное, по бывалому выраженію, кануло въ Лету. Современные наши читатели едва ли помнятъ эпоху свирѣпствованія въ литературѣ историческаго рода съ легкой руки покойнаго Загоскина, а эпоха эта прелюбопытная по своей наивной вѣрѣ. Несмотря на то, что изъ кружка пушкинскаго вышелъ ей едва ли не съ самаго же начала такой приговоръ, что наши тогдашніе романисты снимали изображенія предковъ съ кучеровъ ихъ потомковъ, и что этотъ нѣсколько аристократическій приговоръ въ сущности оказался справедливымъ: многочисленность фактовъ, выражавшихъ одно и тоже стремленіе, была такова, что самъ Бѣлинскій назвалъ этотъ періодъ — романтически–народнымъ. И Бѣлинскій былъ даже правъ. Романтическая струя въ той эпохѣ — несомнѣнна. Несомнѣнна же и народная струя, только она бѣжала вовсе не по тому руслу, по которому шли загоскинскіе романы и кукольниковскія драмы... Тихо и ровно, но широко открыла она свое теченіе въ «Борисѣ», «Русланѣ», «Капитанской дочкѣ», «Арапѣ Петра–великаго», «Дубровскомъ», сверкнула водопадомъ въ лермонтовской поэмѣ «о купцѣ Калашниковѣ», бросивши нѣсколько разливовъ вдаль въ «Кащеѣ» и «Святославичѣ» Вельтмана, пожалуй въ великолѣпной языковской сказкѣ о «Сѣромъ волкѣ и жаръ птицѣ», смѣшала свои чистыя воды съ мутными водами другого русла въ романахъ Лажечникова, затаилась потомъ, загороженная отрицательною литературою сороковыхъ годовъ и потомъ потекла себѣ какъ Волга отъ Костромы въ дѣятельности Островскаго, принявши въ себя на пути нѣчто вродѣ Камы — «Семейную хронику» покойнаго Аксакова... Разница между этими двумя струями въ пріемѣ, въ точкѣ отправленія. Для людей, какъ Пушкинъ, Лермонтовъ, Островскій, отчасти Вельтманъ, Лажечниковъ, Аксаковъ, какъ для художниковъ, творчество невозможно безъ натуры, безъ опредѣленныхъ типовъ. Въ «развитіе» души человѣческой, т. е. въ то, чтобы люди когда–либо были звѣрями, а потомъ сдѣлались людьми, они плохо вѣрятъ. Душу человѣка они мѣрятъ во всѣ времена и вѣка на одинъ аршинъ; душевныя явленія объясняютъ одними и тѣми же законами. Погодина, ревностнаго и рьянаго защитника памяти Бориса, выставлявшаго поспѣшность и нелѣпость слѣдствія по дѣлу убіенія царевича Димитрія за одно изъ доказательствъ невинности Бориса, который сумѣлъ бы ловчѣе и умнѣе схоронить концы, Пушкинъ поразилъ простымъ возраженіемъ, что какой угодно наиумнѣйшій человѣкъ торопится поскорѣй отдалить отъ себя слѣды страшнаго дѣла и до тѣхъ поръ, пока отъ представленія о немъ какъ–нибудь не отдѣлается, теряетъ всякое самообладаніе... Понятно, что несмотря на карамзинское вліяніе, представленіе стараго быта въ Борисѣ вышло несравнимо выше всей исторіи Карамзина, и съ карамзинскою школою ничего не имѣетъ общаго въ пріемѣ; что сценой въ корчмѣ — пушкинское творчество закидываетъ сѣти въ далекое отъ него будущее, въ дѣятельность Островскаго, и что нѣкоторые наброски, какъ Пугачевъ въ «Капитанской дочкѣ», закинуты еще дальше... Геніальный юношескій взрывъ Лермонтова въ поэмѣ о купцѣ Калашниковѣ точно также простъ по своему пріему, а между тѣмъ таковъ, что въ изображеніи Грознаго вѣнценосца мы не пошли дальше ни въ высокоталантливыхъ драмахъ Мея, ни въ новомъ романѣ графа А. Толстого, а элементъ земскаго протеста, сосредоточеннаго съ великою поэтическою силою въ другомъ героѣ великой поэмы, въ Калашниковѣ — до сихъ поръ еще никому не пригрезился. Пріемъ Островскаго въ Мининѣ въ этомъ отношеніи до того простъ, что академія неудостоила его даже преміи, а г. Омега объявилъ его вовсе негоднымъ, но вѣдь академіи изпоконъ вѣка браковали «Сидовъ» (на то онѣ и академіи), а пушкинскій Борисъ возбудилъ неудовольствіе даже не въ г. Омега, а въ первомъ русскомъ критикѣ той эпохи, въ Полевомъ, и понятъ былъ только грубымъ семинаристомъ Никодимомъ Надоумкой. Такъ же просты пріемы другихъ менѣе цѣльныхъ художниковъ, каковы Вельтманъ, Лажечниковъ, Мей — тамъ, гдѣ они являются истинными художниками. Передъ ними стоитъ натура, какая–нибудь да натура. Вельтманъ въ своемъ «Кащеѣ» и «Святославичѣ», правильно ли, нѣтъ ли, но взялъ натуру южныхъ славянскихъ племенъ, и вышли образы заправскіе, а не сочиненные. Лажечниковъ въ изображеніи Ивана III и русскаго быта той эпохи руководствуется общею натурою русскаго человѣка — и это–то руководство помогаетъ ему создать Волынскаго, невѣрнаго можетъ–быть исторически, но лицо народно–типическое. Другая струя вела свое начало отъ Загоскина, Загоскинъ же велъ свое начало отъ Шишкова по духу и отъ внѣшняго импульза, отъ Вальтеръ–Скотта по нормѣ. Извѣстно что такое шишковское славянофильство. Оно было направленіе очень почтенное, но вопервыхъ, его крайніе логическіе предѣлы — гг. Бурачекъ, А. Муравьевъ и г. Аскоченскій, — вовторыхъ самый ярый изъ западниковъ ближе въ сущности къ народу, чѣмъ писатели шишковской школы... Загоскинъ, единственно даровитый человѣкъ этого направленія, смотрѣлъ на русскій бытъ сквозь византійско–татарскую призму, замѣнявшую до Петра великаго призму византійско–казарменную. Единственною натурою, которую онъ зналъ въ русскомъ быту, была натура стародворянская, да натура двороваго человѣка: — первую, которую бичевалъ Грибоѣдовъ въ Фамусовѣ и Хлестовой, и изображалъ со всею строгостію простоты Пушкинъ въ Кириллѣ Троекуровѣ — онъ поэтизировалъ въ умиленіи; у второй онъ заимствовалъ для изображеній своихъ языкъ и формы. За нимъ пошла цѣлая вереница историческихъ романовъ, о которыхъ мы когда–нибудь поговоримъ поподробнѣе. Всѣ они писались на одинъ манеръ. Всего страннѣе то, что человѣкъ народа, Полевой, идеями своими далеко опережавшій всю эту школу — какъ драматургъ попалъ въ ту же манеру, противъ которой самъ ратовалъ и протестовалъ въ критикахъ и романахъ. Къ какой же струѣ принадлежитъ князь Серебряный графа Алексѣя Толстого? Авторъ предпослалъ своей повѣсти предисловіе. Мы нарочно выписали все предисловіе, чтобы выставить на видъ тѣ вполнѣ серьозныя задачи, которыя имѣлъ въ виду авторъ новаго историческаго романа. Онъ взялся, шутка сказать! изобразить характеръ цѣлой эпохи, воспроизвести понятія, вѣрованія, нравы и степень образованности тогдашняго русскаго общества. Почему же за все тогдашнее общество онъ счелъ Грознаго и его опричника, земскихъ бояръ и станичниковъ, т. е. разбойниковъ? Это первый вопросъ, который представляется при чтеніи его произведенія всякому мало–мальски мыслящему читателю. Давно уже было намекаемо, если не подробно развиваемо многими нашими изслѣдователями, что бытъ бояръ, хотя бы даже и земскихъ, а тѣмъ болѣе бытъ придворный не могутъ быть исключительнымъ мѣриломъ всей общественной жизни той эпохи. Не безъ основанія полагали также нѣкоторые, что и такъ–называемая патріархальность, т. е. не семейное а родовое начало съ его разными послѣдствіями, т. е. деспотизмомъ и угнетеніемъ женщины, развившееся въ этомъ показномъ быту, обязано своимъ крайнимъ развитіемъ преобладанію наносныхъ элементовъ, татарскому вліянію, которому показной бытъ подвергся по преимуществу, и которое онъ въ свою очередь старался распространить въ быту истинно земскомъ, уходившемъ все–таки такъ или иначе изъ–подъ его вліянія. Графу Толстому заблагоразсудилось твердо держаться старыхъ, такъ–сказать казенныхъ точекъ зрѣнія: онъ занялся только изученіемъ наказнаго быта, и поэтому онъ, читая лѣтописи, только дивился тому, что было общество, которое выносило Іоанна IV. А простой вопросъ о томъ, почему опозиція земскихъ бояръ тирану встрѣчала въ земщинѣ мало сочувствія или вовсе не находила дѣятельнаго сочувствія, вовсе не пришолъ ему въ голову. Мы далеки отъ мысли видѣть въ Грозномъ Ивана–благодѣтеля русской земли, какого видитъ въ немъ школа гг. Соловьева и Кавелина; мы, разбирая разъ произведеніе, несравненно высшее романа графа Толстого, «Псковитянку» Мея, упрекнули покойнаго поэта въ изображеніи Ивана по этой теоріи въ сладкихъ изліяніяхъ души передъ Борисомъ и сыномъ, но не можемъ раздѣлять и другого односторонняго воззрѣнія, подъ вліяніемъ котораго написанъ романъ графа Толстого. Едвали послѣ всего того, что раскрываетъ передъ нашими глазами дѣятельность г. Щапова и что возсоздаетъ творчество Островскаго, стоитъ серьозно опровергать эти — позвольте ужь такъ выразиться — вздорныя слова. Какой это народъ разумѣетъ графъ Толстой? Этотъ народъ умѣлъ стоять за себя, когда дѣло касалось его интересовъ. Если онъ молчалъ, если Грозный становился все грознѣе и грознѣе, то потомучто народъ не сочувствовалъ опозиціи земскихъ бояръ по той простой причинѣ, что солоны ему самому были эти земскіе бояре, которыхъ хочетъ нашъ романистъ выставить защитниками его правъ противъ опрочнины. Если опричнина Ивана случайно задѣвала его, хотя до него она вообще не касалась, онъ умѣлъ постоять за себя, что геніально угадано Лермонтовымъ въ его великой поэмѣ о купцѣ Калашниковѣ и Лажечниковымъ въ одной сценѣ его неудачной драмы «Опричникъ», въ сценѣ столкновенія рядскихъ съ опричниками... Этого народа не видѣлъ или не хотѣлъ видѣть графъ А. Толстой, и несмотря на то, что онъ изучалъ добросовѣстно одну сторону эпохи, романъ его кажется написаннымъ «нарочно» — такъ же точно нарочно, какъ нарочно написанъ имъ недавно «донъ–Жуанъ.» Разбирать его въ подробности мы не станемъ, — даромъ что онъ въ трехъ частяхъ, и даромъ что онъ многими читается съ интересомъ, особенно, какъ говорятъ, барынями. Въ немъ все — сочиненіе нерѣдко и искусное, но чаще всего искуственное; все даже статистическое, за исключеніемъ одного полуидіота Митьки съ его оглоблей. Авторъ говоритъ, что въ изображеніяхъ ужасовъ эпохи, онъ постоянно ниже исторіи. Это неправда. Лучшее, наиболѣе удавшееся ему, это изображеніе женоподобнаго Федьки Басманова, рѣзкое до содомской наглости... Замѣчательно странно, что все завоеванное въ изображеніи чертъ народа Островскимъ, прошло какъ будто мимо нашего романиста; еще страннѣе можетъ быть то, что романъ, писанный въ 1852–1862 годахъ, не можетъ идти въ какое либо сравненіе съ романами Лажечникова, писанными въ половинѣ и концѣ сороковыхъ годовъ. Тамъ сила творчества страстнаго иногда до излишества, чутье народныхъ типовъ подчасъ изумляющее, поэзія не сомнѣнная хоть и пополамъ съ фальшью и ходульностью, здѣсь безплодныя, хоть и добросовѣстныя усилія да казенщина почти загоскинская, безъ загоскинской наивности. Многіе будутъ на насъ негодовать за рѣзкость нашего приговора, но время, и очень недалекое, насъ совершенно оправдаетъ. «Князь Серебряный», весьма скоро будетъ забытъ, а «Басурманъ», «Ледяной домъ» и «Новикъ», будутъ всегда читаться, несмотря на ихъ недостат ;

   след. пред-е >след. пар-ф >>след. глава >>>


Морфология произведения

Синтаксис произведения