[пх-1864-8-змт-279] Заметки летописца. Август. Народное чувство Московских Ведомостей. // Эпоха. - 1864. - № 8. - с. 1-24.
[Подпись: Лѣтописецъ]
Смотреть оригинал

Используется СТАРЫЙ набор атрибутов!

===========

 ЗАМѢТКИ ЛѢТОПИСЦА _____ АВГУСТЪ Народное чувство Московскихъ Вѣдомостей Этотъ предметъ, вѣроятно, затрогивалъ вниманiе всякаго мыслящаго читателя. «Московскiя Вѣдомости» не рѣже всякаго другаго органа говорятъ о народномъ чувствѣ, о чувствѣ русской народности, какъ объ основѣ, на которой должны созидаться и съ которой должны сообразоваться всѣ наши мысли и желанiя. Къ сожалѣнiю, пониманiе этого чувства «Московскими Вѣдомостями» всегда оставляло желать нѣсколько большей ясности и опредѣленности. Недавно эта газета имѣла случай сдѣлать по этому предмету нѣкоторыя объясненiя. Вотъ это любопытное мѣсто ( 195): «Въ насъ видятъ какую-то уродливую случайность, а вся бѣда состоитъ только въ томъ, что мы, чувствуя себя въ глубинѣ души русскими, нераздѣльно съ тѣмъ и также глубоко чувствуемъ свою связь съ европейской цивилизацiей. Намъ простили бы, если бы чувство русской народности было у насъ темнымъ фанатизмомъ, дикою страстью, или тѣмъ, что называется кваснымъ патрiотизмомъ. На насъ не обратили бы вниманiя, если-бы это чувство развивалось у насъ въ фантазiи и вопреки здравому смыслу. Но намъ не могутъ простить то, что въ нашихъ понятiяхъ русское дѣло есть дѣло цивилизацiи и человѣчества, что мы въ тоже время остаемся въ предѣлахъ здраваго смысла и на землѣ. Такое сочетанiе кажется крайне неудобнымъ для всѣхъ нашихъ сепаратистовъ; оно является досадною неожиданностiю. Допускается имѣть какiе угодно идеалы и цѣли; но отнюдь не можетъ быть допущено живое, искреннее и толковое убѣжденiе, что истинный прогрессъ въ Россiи возможенъ только на основанiи русской народности, что русское государство можетъ сохранить силу и прiобрѣсти желаемое благоустройство только въ качествѣ русскаго государства, что политика русскаго правительства можетъ не иначе вести ко благу, не иначе удовлетворять своему назначенiю, какъ принимая все болѣе и болѣе нацiональный характеръ”. Въ этихъ важныхъ словахъ, которыми «Московскiя Вѣдомости опредѣляютъ свое чувство русской народности, ту форму этого чувства, которая только имъ свойственна, которая дала имъ силу преимущественно передъ другими лицами и органами, весьма много справедливаго. Дѣйствительно, когда въ Европѣ узнали о пробужденiи нашего народнаго чувства, то, какъ на разительный примѣръ силы этого чувства, то, какъ на разительный примѣръ силы этого чувства, тамъ часто указывали на то, что даже гКатковъ, человѣкъ извѣстный истинно-европейскимъ просвѣщенiемъ и либерализмомъ, стоитъ на сторонѣ народнаго движенiя и отнюдь не сочувствуетъ полякамъ. По понятiямъ Европы, тутъ было противорѣчiе, которое ее удивляло и раздражало, такъ какъ оно такъ или иначе бросало тѣнь на польскiй мятежъ, давало понять, что просвѣщенiе и либерализмъ не стоятъ неминуемо за это дѣло. Такимъ образомъ голосъ «Московскихъ Вѣдомостейвъ польскомъ дѣлѣ прiобрѣталъ особенную силу, какъ голосъ людей просвѣщенныхъ и либеральныхъ. Тѣмъ важнѣе для насъ узнать и понять форму, которую приняло въ умахъ такихъ людей народное чувство, «Московскiя Вѣдомостидаютъ много отрицательныхъ чертъ этой формы. Они говорятъ, что они не впадали въ темный фанатизмъ, въ дикую страсть, или въ то, что называется кваснымъ патрiотизмомъ, что они не предавались фантазiямъ, держались въ предѣлахъ здраваго смысла и на землѣ. Все это отрицательныя черты; положительная же формула выражена въ такихъ немногихъ словахъ: русское дѣло есть дѣло цивилизацiи и человѣчества. Вотъ какъ слѣдуетъ думать, чтобы, сохраняя свое народное чувство, не впадать въ фанатизмъ и пр. и не идти противъ здраваго смысла. Какъ же это понимать? Не значитъ ли это, что мы, русскiе, имѣемъ право на жизнь и силу только потому, что со временемъ цивилизуемся, объевропеимся и станемъ не хуже другихъ? О! конечно, нѣтъ, конечно не такъ это слѣдуетъ понимать. Если русское дѣло есть дѣло цивилизацiи и человѣчества, то, конечно, потому, что наша духовная жизнь, наше православiе, наша исторiя, нашъ общественный складъ составляютъ важный элементъ въ европейской цивилизацiи, важный элементъ въ исторiи человѣчества. Только такимъ образомъ права русской народности получаютъ полное и незыблемое основанiе. ______ Элементарныя понятiя. Каждый здравомыслящiй человѣкъ, конечно, согласится съ приведенными выше словами «Московскихъ Вѣдомостейо русской политикѣ. Именно, что политика русскаго правительства можетъ не иначе вести къ благу, не иначе удовлетворять своему назначенiю, какъ принимая все болѣе и болѣе нацiональный характеръ. Трудно усомниться въ такомъ положенiи, ибо оно, очевидно, вытекаетъ изъ самой сущности дѣла. Собственно говоря, никакое сколько нибудь жизненное правительство не было и не могло быть вполнѣ безхарактернымъ или даже антинацiональнымъ. Въ этомъ случаѣ возможны уклоненiя, колебанiя, ошибки и неясное пониманiе, но полная потеря нацiональнаго характера, очевидно, равняется смерти или искусственной галванической жизни государства. Живое, органическое государство всегда нацiонально; разница можетъ быть только въ томъ, на сколько ясно и сознательно оно понимаетъ свои нацiональныя начала и требованiя; чѣмъ яснѣе, тѣмъ для него лучше. Къ сожаленiю, идея отвлеченнаго государства у насъ очень распространена и мѣшаетъ пониманiю самыхъ простыхъ истинъ. Эта идея встрѣчается тамъ, гдѣ, повидимому, ея никакъ нельзя было бы и ожидать. Вотъ, напр., что говоритъ «Инвалидъвъ своей передовой статьѣ  197: «Мы думаемъ, что правительству ни съ кѣмъ изъ своихъ подданныхъ не приходится ни мириться, ни ссориться; оно по самой идѣе своей должно быть чуждо всякой вражды къ разнымъ нацiональностямъ, входящимъ въ составъ извѣстнаго государства, точно также какъ должно быть чуждо всякой склонности раздавать привилегiи одной нацiональности передъ другой. Правительство выше всякихъ ссоръ съ своими подданными, имъ должна руководить идея справедливости и безпристрастiя, личныхъ расчетовъ оно не вноситъ въ такое важное дѣло. Эти вещи все элементарныя, которыя и объяснять не слѣдовало-бы”... Не забудемъ, что «РИнвалидъговоритъ это, отвѣчая на нападенiе, сдѣланное на него каким-то петербургскимъ корреспондентомъ «Indеpendance Belge”, слѣдовательно, въ нѣкоторомъ смыслѣ объявляетъ на всю Европу, что это — элементарныя понятiя, о которыхъ и говорить не стоитъ. ______ Наша исторiя. Въ 38 «Дняесть прекрасное сопоставленiе нашей исторической жизни и исторической жизни Запада. (Изъ деревенской глуши. Письмо III. Ардалiона Р-кова). Вот оно: «Въ западной Европѣ всякое заматерѣлое зло, какъ бы оно ни было дико и несовременно, также трудно искоренить, какъ, напр., вырвать крѣпкiй зубъ изъ живой челюсти. У насъ же, напротивъ — громаднѣйшая изъ реформъ совершается такъ тихо и спокойно, что напоминаетъ не хирургическую операцiю, а скорѣе стрижку волосъ. Это зависитъ отъ того, что западный европеецъ въ своей политической исторiи жилъ всѣмъ сердцемъ, всѣмъ разумѣнiемъ, всѣмъ существомъ своимъ; историческiя событiя и связанныя съ ними общественныя и политическiя формы были для европейца самымъ что ни на есть серiозомъ (Ernst), самой что ни на есть сутью; даже религiя сплелась тамъ съ политикой неразрывно — не только католичество, но и всѣ реформатскiе толки. Самый религiозный западникъ любаго вѣка могъ бы сказать вмѣстѣ съ Фаустомъ: «Aus dieser Erde quillen meine Freuden, Und diese Sonne scheinet meinen Leiden”... «И нѣмецкая философiя до того доходила, что всякую историческую форму, какъ бы она ни была нелѣпа и возмутительна, жаловала въ чинъ логической категорiи, утверждая, что «все дѣйствительно разумно”. «Русскiй человѣкъ, — совершенно наоборотъ, — въ земной разумности, въ земной правдѣ искони не признавалъ ничего существеннаго, считая ихъ за одну видимость, чуть не за тлѣнъ и суету. Истинная правда, истинная разумность всегда для него Ienseit... Какъ популярную противоположность нѣмецкому «все дѣйствительно разумно” — можно привести одну изъ нашихъ народныхъ легендъ. — Жилъ у попа батракъ, — чудной такой. Ничего полюдски не дѣлалъ: идетъ мимо кабака — на кабакъ Богу молиться, идетъ мимо церкви — въ церковный крестъ каменьями швыряетъ; старецъ убогiй за Христовой милостыней обратился къ нему, — онъ старца убогаго прогналъ и обругалъ... Вотъ и схватилъ народъ батрака и привелъ къ попу съ жалобою... И зачалъ батракъ толковать правду небесную. «Мимо кабака я шелъ, а тамъ пьяницъ множество, и провидѣлъ я близость смертнаго ихъ часа, и взмолилися я ко Господу , чтобы не далъ имъ во грѣхѣ погибнуть. Мимо церкви шелъ, а нечистая сила кругъ креста увивается, и отпужалъ я ее каменьями Святогорскими. Нищаго отогналъ? Такъ это не нищiй, а злодѣй и богачъ скаредный”. Былъ тотъ батракъ — не батракъ, а ангелъ Господенъ; жилъ онъ на землѣ урокъ одинъ, тутъ урокъ и покончился. Сказавши правду небесную супротивъ правды земной, принялъ онъ свой прежнiй ангельскiй видъ и вознесся на небо”. «Въ этой легендѣ выразилась самая сокровенная суть русской народности. Не признавая ничего существеннаго въ исторической (те. земной, конечной) жизни, мы — какъ говорится въ школахъ — «не занимались исторiею”; оттого такъ страшно и отстали отъ западниковъ, за то исторiя насъ и не испортила, не смотря на всѣ совершившiяся надъ нами неправды. Онѣ не отравили намъ крови, не произвели дискразiи, а просто заразили насъ болѣзнью чисто-наружной. Разумѣется, мы должны бросить и непремѣнно бросимъ нашу заоблачность, чтобы вступить въ исторiю надлежащимъ манеромъ; но тѣмъ не менѣе за нами останется огромное преимущество: истрiя становится все гуманнѣе и гуманнѣе; ужасовъ, прожитыхъ Европою и положившихъ на нее неизгладимую печать, намъ никогда переживать не придется”... «Исконному стремленiю русскаго человѣка — отрѣшаться отъ всякой опредѣленности и не признавать въ ней ничего существеннаго — противорѣчитъ, повидимому, другой недостатокъ нашего чиновничества, столь же знаменитый какъ и лихоимство; разумѣю бумажность и формализмъ, доведенные до невѣроятной степени. Можно присовокупить, что сильнѣйшiй формализмъ выразился у насъ не въ одной бюрократiи, но и въ старообрядчествѣ, этомъ обоготворенiи буквы. Какъ и почему? Очевидно, потому же самому, почему, наприм., противу чувственныхъ порывовъ строже и обстоятельнѣе предостерегаетъ тотъ моралистъ, въ комъ чувственность наиболѣе развита. «Если я, при своей распущенности, да отступлю отъ буквы, то совсѣмъ пропаду”. Вотъ психологическое основанiе нашего приказнаго формализма и нашего старообрядства”. Здѣсь многое сказано прекрасно. Присоединю сюда два замѣчанiя, которыя сами собою напрашиваются: одно насчетъ русской жизни, другое насчетъ нѣмецкой мысли. Наше свойство — отрѣшаться отъ всякой опредѣленности, не признавать ничего существеннаго во временномъ и историческомъ, не заниматься исторiею, а витать за облаками — авторъ выставляетъ какъ великое благо, какъ нѣчто спасшее насъ отъ многихъ золъ. Нужно прибавить, что это самое свойство есть вмѣстѣ для насъ великое зло, что оно лишило насъ многихъ благъ. Въ самомъ дѣлѣ: въ то время какъ мы не занимались исторiей, другiе дѣлали нашу исторiю, въ то время когда мы отрѣшались отъ всего временнаго, отъ всякой опредѣленности, другiе тѣмъ усерднѣе предавались временному и были ужь очень опредѣленны. Такимъ образомъ, рядомъ съ глубокимъ поклоненiемъ духу стояло, какъ его неизбѣжное слѣдствiе, грубое, ни чѣмъ не одухотворенное поклоненiе плоти. Мы пренебрегали временнымъ и историческимъ; за то мы и несли на себѣ и несемъ до сихъ поръ всѣ слѣдствiя такого пренебреженiя; наше временное и историческое представляетъ многiя темныя и тяжелыя черты. Далѣе — авторъ заявляетъ твердую надежду, что мы непремѣнно вступимъ въ исторiю надлежащимъ манеромъ. Нельзя не надѣяться на это, но нельзя и не замѣтить, что процессъ такого вступленiя, вѣроятно, будетъ очень длиненъ и труденъ. Не легко отрѣшиться отъ многовѣковаго глубокаго настроенiя. Относительно же нѣмецкой мысли не безполезно будетъ замѣтить, какъ трудно и двусмысленно наше отношенiе къ ней. Мы воспитаны на ея формахъ и употребляемъ ея прiемы. Авторъ приведеннаго отрывка, желая точнѣе выразиться, употребилъ даже нѣмецкiя слова Ernst, Ienseit. онъ осуждаетъ положенiе «что дѣйствительно, то разумно”, а между тѣмъ