[пх-1864-12-змт-282] Заметки летописца. Общий обзор и заключение. // Эпоха. - 1864. - № 12. - с. 15-25.
[Подпись: Лѣтописецъ]
Смотреть оригинал

Используется СТАРЫЙ набор атрибутов!

===========

 IX. Эпоха, 1864, декабрь. _____ Общiй обзоръ и заключенiе. Извиненiемъ началъ я свои замѣтки и извиненiемъ долженъ кончить ихъ первый годъ: вижу совершенно ясно, какъ мало мнѣ удалось сдѣлать, какъ много явленiй, о которыхъ мнѣ слѣдовало бы говорить, мною пропущено, какъ мало и не полно говорилъ я о тѣхъ явленiяхъ, которыхъ не пропустилъ. Не скрою отъ читателей, что вслѣдствiе слабости, съ которою у меня шло дѣло, я даже заслужилъ со стороны многихъ весьма дурное и выгодное мнѣнiе. Именно: обо мнѣ говорятъ, что я преимущественно занимаюсь вздоромъ, что я присяжный ловитель промаховъ и противорѣчiй, попадающихся въ другихъ изданiяхъ, что если можно меня считать лѣтописцемъ, то развѣ лѣтописецъ человѣческихъ глупостей, а никакъ не великихъ дѣлъ и событiй нашего времени. Въ этомъ сужденiи гораздо меньше силы, чѣмъ, кажется, полагаютъ тѣ, кто его произноситъ. Если бы я былъ хорошимъ лѣтописцемъ человѣческихъ глупостей, то я поставилъ бы себѣ это въ великую заслугу. По свидѣтельству Гейне, Гегель говаривалъ, что если бы отъ какого нибудь времени намъ не осталось никакого повѣствованiя о дѣйствительныхъ событiяхъ, а остались бы достовѣрные разсказы только о снахъ, которые тогда видѣлись людямъ, то по этимъ снамъ мы все-таки могли бы составить себѣ хорошее понятiе о жизни того времени. Если это можно сказать о снахъ, то тѣмъ болѣе это можно сказать о глупостяхъ, совершаемыхъ на яву, въ особенности о такихъ, которыя сперва обдуманно излагаются на бумагѣ, потомъ посылаются въ типографiю, неоднократно прочитываются въ корректурѣ и, наконецъ, являются на Божiй свѣтъ въ тысячахъ экземпляровъ. И такъ, я былъ бы весьма доволенъ, если бы могъ похвалиться передъ читателями тѣмъ, что далъ имъ полную картину промаховъ и уклоненiй нашего умственнаго и литературнаго мiра. Къ несчастiю, я не имѣю права на такую похвальбу. Не имѣю я права также похвалиться хорошею характеристикою какихъ либо серiозныхъ и положительныхъ явленiй, которыхъ мнѣ случалось касаться. И такъ, что же мнѣ остается? Остается хвалить свои добрыя намѣренiя и прекрасныя желанiя. Можетъ быть, эта похвальба не будетъ такъ смѣшна, какъ это покажется съ перваго раза. А именно теперь, послѣ множества сдѣланныхъ мною замѣтокъ, я могу уже ясно и на примѣрахъ указать читателямъ цѣли, которыя я имѣлъ и имѣю; теперь я съ доказательствами въ рукахъ могу смѣло утверждать, что я исполнилъ свое обѣщанiе, данное въ самомъ началѣ, те. что мои замѣтки будутъ «отрывочны, но не безсвязны”; однимъ словомъ я могу теперь опредѣлительно раскрыть общiе взгляды, которыми я руководствовался, и представить въ общей картинѣ явленiя, которыхъ касался. Начнемъ съ самаго простаго. Многiе упрекали меня за замѣтки о слезахъ, спящихъ въ равнинѣ, и о злобно открытыхъ объятiяхъ. Дѣйствительно, явленiя очень маленькiя, вполнѣ микроскопическiя. Но какой смыслъ они имѣютъ? Что они означаютъ? Стихотворецъ, заговорившiйся о слезахъ гражданина до того что, самъ не замѣчая, уложилъ ихъ спать въ равнинѣ, заговорившiйся о злобѣ до того, что почелъ за признакъ злобы даже открытыя объятiя, — что представляетъ намъ такой стихотворецъ? Очевидно, явный примѣръ того уклоненiя языка отъ правильнаго выраженiя мысли, которому подвергаются люди, дѣлающiе изъ поэзiи служебное средство, думающiе не о томъ, о чемъ они говорятъ, и говорящiе только по поводу того, о чемъ они думаютъ. Что же? Развѣ это уклоненiе не есть у насъ явленiе весьма общее и распространенное? Сколько стихотворенiй, повѣстей, романовъ и разнаго рода произведенiй можно подвести подъ отдѣлъ такихъ явленiй! И въ каждомъ изъ нихъ, какъ въ произведенiи напускномъ и выдуманномъ, а не созданномъ, можно, при строгомъ анализѣ, открыть туже нелогичность и нескладицу, какъ и въ слезахъ спящихъ въ равнинѣ. Эти слезы не случайность; онѣ — органическiй продуктъ нашей литературы. Эти слезы, по всей вѣроятности, есть цвѣтокъ, выросшiй на почвѣ многихъ стихотворенiй гНекрасова. Возьмите даже послѣднюю поэму гНекрасова, Морозъ- красный носъ, и вы убѣдитесь при тщательномъ разборѣ, что не смотря на удивительныя частности, несмотря на струи истинной поэзiи, въ цѣломъ поэма представляетъ странную уродливость. Во-первыхъ, къ этой печальной идиллiи вовсе не идетъ ея юмористическое заглавiе. Къ чему тутъ красный носъ? Далѣе — плачевное вступленiе, трактующее о бѣдствiяхъ рабства, ни мало не клеится съ самыми событiями, въ которыхъ люди страдаютъ не отъ рабства, а отъ мороза, именно — Проклъ простужается, а Дарья замерзаетъ. Далѣе — тонъ сочувствiя къ воспѣваемымъ лицамъ непрiятно нарушается описанiемъ леченiя Прокла, въ которомъ описанiи вдругъ прорывается яростное глумленiе просвѣщеннаго барина надъ невѣжествомъ мужиковъ. Наконецъ, въ цѣломъ поэма имѣетъ такой-то мрачно-фаталистическiй характеръ, Богъ знаетъ, что означающiй и откуда взявшiйся. И выходитъ, что эта поэма, въ извѣстномъ смыслѣ, есть тоже слеза, уснувшая въ равнинѣ. Впрочемъ, это послѣднее произведенiе гНекрасова, по своему духу, по большей правильности отношенiй поэта къ описываемымъ предметамъ, стоитъ весьма высоко въ сравненiи съ другими его произведенiями. Чтобы характеризовать духъ многихъ его созданiй, чтобы показать на какихъ слезахъ, спящихъ въ равнинѣ, онъ воспиталъ свою публику, я привелъ забавное недоразумѣнiе, въ которое впалъ одинъ петербургскiй критикъ по поводу той же поэмы — Морозъ-красный носъ. Мастерски написанную картину сельскаго труда, заключающуюся въ этой поэмѣ, критикъ принялъ за идеалъ гНекрасова, за его мечты о будущемъ блаженномъ состоянiи людей. И немудрено! Вѣроятно, критикъ твердо помнилъ слѣдующую слезу, уснувшую въ равнинѣ, — слѣдующее описанiе судьбы, выпавшей на долю крестьянской дѣвушки: «За неряху пойдешь мужика; Подвязавши подъ мышки передникъ, Перетянешь уродливо грудь; Будетъ бить тебя мужъ привередникъ И свекровь въ три погибели гнуть”. Какъ же послѣ этого не усумниться, когда вдругъ является мужъ, который не бьетъ жены, и старушка свекровь, которая не гнетъ ее въ три погибели, а спокойно копаетъ картофель! И такъ, въ своихъ замѣткахъ я вѣрно указалъ на нѣкоторое фальшивое настроенiе, портящее нашу поэзiю и извращающее взглядъ нашихъ критиковъ до того, что они не понимаютъ самыхъ прямыхъ и ясныхъ словъ. Конечно, я могъ бы охватить это явленiе шире и прослѣдить его глубже; конечно, я могъ бы указать, какъ дѣйствiе того же настроенiя искажаетъ поэтическiя силы множества поэтовъ; я могъ бы набрать цѣлые десятки и сотни слезъ, спящихъ въ равнинѣ; я мог бы поговорить даже о стихотворенiяхъ гВейнберга. Далѣе — я могъ бы перейти къ прозѣ и показать, какъ тоже самое настроенiе проявляется въ повѣстяхъ и романахъ, какъ это искажающее настроенiе породило цѣлую школу; какъ произросли на немъ ггУспенскiе, Слѣпцовы, Рѣшетниковы, и тд. Конечно, все это предметы достойные наблюденiя и строгаго анализа. Говорю это отнюдь не иронически; я не имѣлъ въ мысли иронiи, даже упоминая о стихотворенiяхъ гВейнберга. Ибо, хотя все это, по моему взгляду, суть явленiя воздушныя, те. скоропреходящiя, легко исчезающiя, но нашъ умственный небосклонъ такъ постоянно и такъ изобильно наполненъ ими и такое множество читателей погружено въ ихъ созерцанiе, что изслѣдовать ихъ надлежащимъ образомъ было бы весьма полезно. Есть въ этомъ дѣлѣ весьма серiозныя стороны. Мы мысленно и чрезвычайно быстро переживаемъ нѣкоторую воздушную исторiю, которая хотя не касается дѣйствительности, но въ которой сгораетъ умъ и надрывается воля многихъ, — исторiя весьма поучительная и стоющая вниманiя. Въ своихъ замѣткахъ я старался также изобразить другую, — не творческую, а, такъ сказать, мыслительную сторону петербургской журналистики за послѣднiе два года. До сихъ поръ не имѣю причины отказываться отъ немногихъ чертъ, которыя мнѣ случилось указать. Плачевное состоянiе ея не было мною упущено изъ виду. Я изобразилъ, какъ она растерялась, какъ была поражена пустотою и безсилiемъ и какъ стала порождать явленiя странныя въ высшей степени, ненужные скандалы, безцѣльную полемику мѣсто , — нѣсто, по истинѣ, хаотическое. Я описалъ краткое, но блистательное поприще гЩедрина. какъ онъ явился съ намѣренiемъ мыслить, какъ отложилъ на время это намѣренiе, какъ потомъ вдругъ обнаружилъ идею, почерпнутую имъ изъ книги, къ которой, вѣроятно, прибѣгъ какъ къ полезному пособiю для мышленiя, какъ написалъ на эту идею повѣсть — «Какъ кому угодно”, какъ опять остался на нѣкоторое время безъ идеи, и какъ, наконецъ, произвелъ скандалъ, породилъ великое междоусобiе, неожиданно подсмѣявшись надъ тѣми самыми, къ кому думалъ примкнуть. Не однократно я касался также полемики, происходившей въ истекшемъ году. Правъ ли я былъ, пусть скажутъ читатели. Не я ли первый сказалъ, что изъ полемики между «Современникомъи «Русскимъ Словомъничего не будетъ? не я ли первый замѣтилъ, что полемическiя статьи «Современникаприняли характеръ, при которомъ онѣ уже не заслуживаютъ отвѣта? Увы! Почтенный журналъ находится въ какомъ-то безпокойномъ настроенiи, которое мѣшаетъ ему соблюдать надлежащую мѣру и лишаетъ его удара всякой силы. Онъ, вѣроятно, расчитываетъ, какъ я предполагалъ въ своемъ полезномъ объясненiи, на простодушiе читателей. Не отказываюсь отъ этого предположенiя и теперь, также какъ и теперь не считаю этого расчета весьма основательнымъ. Вотъ и все. Безсодержательность и безпричинная тревога — вотъ и все движенiе петебургской журналистики послѣдняго времени. Желалъ бы я знать, что можно сказать противъ вѣрности этого факта? Желалъ бы встрѣтить лѣтописца, который нашелъ бы въ этой пустотѣ больше моего, который подмѣтилъ бы тутъ какое нибудь движенiе. Не укажутъ ли мнѣ на чудеса «Русскаго Слова”, на эти невѣроятные парадоксы и крайности, которые тамъ сыплются въ каждой книжкѣ? Признаюсь, я начинаю видѣть въ нихъ такую рутину новаторства, которая чуть ли не скучнѣе повторенiя избитыхъ мыслей. Совершенно иное дѣло московская литература. Нѣкоторыя изданiя были непрiятно изумлены тѣмъ, что я отдалъ ей предпочтенiе въ сравненiи съ петербургскою литературой. Что дѣлать! исторiя творится не нами, а нами только записывается. Совершившагося факта измѣнить невозможно. Въ качествѣ лѣтописца я вообще исповѣдую большое уваженiе къ совершившимся фактамъ. Я не могу одобрить тѣхъ людей, которые высокомѣрно смотрятъ на текущую передъ ихъ глазами исторiю. Стоитъ себѣ иной господинъ, задравши носъ, и для всего, что видитъ, находитъ только слово осужденiя. И то не хорошо, и другое не хорошо, и все не хорошо; одинъ онъ хорошъ; а хорошъ-то онъ на самомъ дѣлѣ только до тѣхъ поръ, пока стоитъ въ сторонѣ и самъ ни въ чемъ не участвуетъ: возьмись онъ за дѣло и пошло бы оно у него еще хуже, чемъ у другихъ. Исторiя творится медленно и тяжко, въ ней каждый день — мучительные роды, а между тѣмъ мы такъ привыкли становиться внѣ исторiи, такъ любимъ витать въ воздушной области мыслей, гдѣ все легко, все окрашено свѣтлыми красками, что суровый и серiозный ходъ исторiи чуть ли не сплошь кажется намъ безобразiемъ. Петербургская литература проиграла свое дѣло. Это фактъ нисколько не радостный, а, напротивъ, глубоко печальный; ибо это такой проигрышъ, отъ котораго никому не бываетъ выигрыша. Общество ничего не выигрываетъ отъ того, что умственное настроенiе извѣстной его части оказалось несостоятельнымъ. Подобное явленiе указываетъ на нѣкоторый порокъ въ нашемъ духовномъ развитiи, который можетъ быть долго еще будетъ отзываться и который во всякомъ случаѣ потребилъ и потребляетъ извѣстную долю нашихъ жизненныхъ силъ. Конечно, сознанiе неожиданнаго проигрыша имѣетъ свою пользу. Такъ, сильный припадокъ болѣзни заставляетъ, наконецъ, безпечнаго больнаго приняться за леченiе;